Алексей Бутырин (bootsector) wrote,
Алексей Бутырин
bootsector

Categories:

Моя работа на выборах депутатов Мосгордумы

Как вы уже поняли из предыдущих постов, 14 сентября сего года я опять был наблюдателем на избирательном участке. Участок был новый и неизведанный — № 3122, что находится на ул. Маршала Конева, д. 10 в здании школы № 738. Если в прошлые разы я выбирал себе место работы, в основном исходя из удобства его расположения, то сейчас я целенаправленно отправился в Щукино, потому что там баллотировался Максим Кац, деятельность которого я всегда поддерживал (и даже немного финансово). Мой предыдущий опыт работы в избирательных комиссиях был очень разным: в первый раз мне пришлось столкнуться с явным противодействием и с махинациями, а во второй, наоборот, всё было спокойно и настолько скучно, что я даже не стал писать итогового поста. В этот раз, как видите, пост всё-таки есть, а значит, интересное было. Но обо всём по порядку.

Начало голосования

Перед тем, как записаться на участок, я прошёл обучение в Сахаровском центре, организованное проектом «Голос». Это было необходимо для того, чтобы мне выдали направление в УИК, и я считаю, что это правильно — от некомпетентного наблюдателя не только не будет пользы, а наоборот, будет вред. Не сказать, чтобы я узнал много нового (ну разве что про особенности национальной рыбалки досрочного голосования), но освежить в памяти уже известное всё равно было не лишним.

В субботу я получил необходимые документы в штабе своего кандидата, а на следующий день, с трудом разбудив себя в 5:30 утра, поехал на участок. С неба моросил даже не дождь, а какая-то мелкая водяная пыль. В общем, в такую погоду хороший кандидат из дому избирателя не выгонит (что в конечном счёте и произошло).

В этот раз я присутствовал на участке в новом статусе — не наблюдателя, а члена избирательной комиссии с правом совещательного голоса (сокращённо ПСГ). Несмотря на солидное звучание, по сути эта должность мало чем отличается от должности наблюдателя, разве что давая мне право требовать копии любых документов избирательной комиссии да проводить контрольный подсчёт после окончания работы со списками избирателей, плюс несколько усложняя моё удаление с участка. То есть, в принципе, статус ПСГ не даёт возможности сделать что-то такое, чего не смог бы сделать достаточно настойчивый наблюдатель. Но полномочия лишними не бывают, так что грех было отказываться.

На участок я прибыл в 7:40. Отличное время, чтобы поработать на Каца! Помещение для голосования располагалось в спортивном зале на втором этаже школы. Там уже царило оживление: почти десяток женщин и один мужчина бегали с бумажками, расставляли столы и стулья и проверяли, хорошо ли Большому Брату видно происходящее в помещении. Я сразу нашёл председателя — это была энергичная женщина в ярко-красной блузе и с пышной причёской. Звали её Марина Алексеевна. При своём полном неумении запоминать имена людей при знакомстве я не забыл это только потому, что мою маму зовут Марина, а сам я — Алексей :-). Кстати, сразу обнаружилось, что на информационном стенде допущена ошибка — там председателя записали как Марину Александровну. Я уведомил об этом комиссию, в процессе случайно чуть не завалив этот самый стенд.

Далее председатель любезно согласилась мне помочь повесить мою куртку, а затем чуть менее любезно указала на место, отведённое мне для наблюдения. Местом оказалась банкетка высотой сантиметров 30, расположенная в противоположной от комиссии стороне зала. Это мне не очень понравилось, и я напомнил председателю, что по закону с моего места мне должны быть хорошо видны и столы комиссии, и урны для голосования. Да и просто сидеть взрослому человеку на скамеечке такого размера, что колени оказываются выше ушей, как-то не комильфо. Я предложил председателю разместить меня возле сотрудника полиции, который сидел по левую руку от неё, но она сказала, что не может этого допустить, потому что полицейский приставлен лично к ней и должен её охранять. В итоге я выторговал неплохое место прямо возле урн, откуда было видно и комиссию, и вход, и помещение для голосования в целом.

Помещение, кстати, было даже украшено — сбоку стояла связка флагов с надписью «Щукино» в классических муниципальных цветах (жёлтом и зелёном), а на столах членов комиссии стояли флажки Москвы, Щукино и моего любимого Протектората Богемии и Моравии. К сожалению, через некоторое время ошибку заметили и превратили его во флаг России. А на шеях у самих членов комиссии были повязаны неполиткорректные жёлто-голубые платки.

Минут за пять до открытия участка появился некий дедушка. Одет он был в джинсы и толстовку, но определить его возраст было невозможно — я бы поверил, если бы мне сказали, и что ему 60 лет, и что 90. У него была пышная, но неухоженная седая шевелюра, небольшие бакенбарды и землистый цвет лица. Если его одеть в потёртый бархатный халат, он отлично смотрелся бы в роли разорившегося помещика середины XIX века. Дедушка тоже оказался наблюдателем, но выяснить это у него удалось не сразу. Похоже, он сам плохо представлял, что он здесь делает и где крепостные.

Тем временем настало время открывать участок. К 8:00 успел подойти только один избиратель, и в его присутствии комиссия сначала опечатала стационарные и переносные урны (в процессе трижды прокляв производителя новых пластиковых стяжек), а затем вскрыла конверты с бюллетенями досрочно проголосовавших (их оказалось 11). Никаких нарушений в работе комиссии я не отметил, мне позволили ознакомиться со списком избирателей, и там я нашёл все отметки, которые должны были быть, и не нашёл тех, которых было быть не должно.

Через несколько минут единственный мужчина в комиссии, которого звали Игорь (у каждого должен быть свой Игорь!) принёс мне парту и нормальные стулья, удовлетворив тем самым мои базовые потребности. О наличии Игоря в этой комиссии я знал заранее, потому что он был «из своих» — раньше работал в «Доброй машине правды» у Навального, а в избирательную комиссию записался в 2013 г. вместе со многими другими оппозиционерами. По его словам, этой ночью он спал в помещении комиссии, охраняя бюллетени. Игорь мне понравился, хотя его положение в комиссии было довольно своеобразным. Ему не доверили работать со списками избирателей, а его имя упоминалось только председателем и только в двух контекстах: «Игорь, как хорошо, что ты у нас есть!» и «Игорь, иди сюда!». Первая фраза звучала, когда Игоря использовали как грубую физическую силу (перевернуть урну перед камерой, отнести парты, собрать кабинку), а вторая — во всех остальных, когда Игорь пробовал проявить какую-то самостоятельность.

После открытия участка практически ничего интересного не происходило. Я немного пообщался с дедушкой-наблюдателем, выяснив наконец, что он от Сороки. Для него это стало не меньшим открытием, чем для меня, и фамилию Сорока он слышал впервые. Даже специально ходил к информационному стенду почитать, кто это такой. И к сторонникам единоросса, судя по его разговорам о нынешней власти, он явно не относился. Дедушка был настроен крайне пессимистично, не ждал от будущего ничего хорошего и был очень обижен на власть за то, что сгубил своё здоровье на тяжёлой работе, а взамен не получил ничего. Мне с трудом удалось узнать (он довольно плохо говорил), что он родом с Восточной Украины, что ранее работал в аэропорту, а потом — в метро маляром. Дедушке оказалось 64 года, но выглядел он гораздо старше — видимо, сказалась та самая вредная работа. Насколько я понял, кто-то попросил его поприсутствовать в комиссии то ли за одну, то ли за две тысячи рублей. Всё, что ему нужно было делать, это сообщать явку и в конце получить копию протокола.

Где-то к 12 часам, как мы и договорились, на участок пришёл уже мой Игорь — myllyenko, что позволило мне наконец немного поесть и размяться (до этого я не спускал глаз с комиссии и урн и не выходил даже по нужде). Не то чтобы я прямо ожидал от них каких-то махинаций — судя по высоким результатам Навального на прошлых выборах (здесь он вообще победил Собянина), фальсификациями комиссия не занималась. Но если уж взялся за дело, нужно делать его хорошо.

Выездное голосование

Поскольку на участке появился второй наблюдатель, которому можно было доверять, а обстановка оставалась более чем спокойной, я решил поехать на выездное голосование. Такого опыта у меня ещё не было, так что основным мотивирующим фактором послужило любопытство. Это должен был быть уже второй за тот день выезд комиссии (в первый я не поехал из-за отсутствия сменщика). В первый выезд, кстати, произошло небольшое нарушение. В выписке из реестра желающих проголосовать на дому было 9 фамилий, бюллетеней взяли, как положено по закону, 11 (хотя сначала хотели 12). 2 бюллетеня были даны с запасом в расчёте на то, что кто-то из пожилых людей может случайно испортить свой бюллетень. Но в итоге выездная группа привезла все 11 бюллетеней заполненными. Оказалось, что по пути они заехали ещё к двум избирателям. Строго говоря, так делать нельзя, но я убедился, что эти два новых избирателя были в полном реестре заявок и, в теории, могли были быть включены в первую выписку. В общем, делать из этого проблему я не стал, хотя и предупредил комиссию, что впредь так поступать не стоит. Ну а во второй выезд я поехал уже сам.

В состав выездной группы помимо меня вошли уже знакомый вам Игорь (член комиссии) и молодая женщина, оказавшаяся учительницей английского. Нам выделили машину с водителем и дали вторую выписку из реестра желающих проголосовать, в которой на тот момент было 7 фамилий. В процессе движения Игорь рассказывал, как проходило выездное голосование в прошлом году. Некоторые из тех, к кому мы должны были приехать, голосовали на дому и в прошлый раз. А кого-то уже не было в живых.

В основном избирательницами оказались бабушки, которым было от 70 до 100 лет. Мне удалось увидеть самые разные типажи. Была у нас бабушка-божий одуванчик 92 лет, маленькая, сухонькая и весёлая. Она улыбалась, смеялась над своей старостью и благодарила нас за то, что мы к ней пришли. Проголосовала она за Каца (сама об этом сказала — в бюллетени мы не подглядывали).

Была тяжелобольная бабушка, которая ходила на костылях с огромным трудом, страдала от припадков и слышала что-то только тогда, когда в её глаза попадал свет. Она попросила нас надеть бахилы, потому что ей тяжело убираться дома. На кухне у неё был оборудован красный уголок со множеством маленьких икон, но поверх икон висела паутина. Учительница смахнула её салфеткой, пока бабушка ходила в соседнюю комнату ответить на звонок. После того, как бабушка проголосовала, она, извиняясь, спросила, не могли бы мы выбросить пакет с мусором, который она приготовила. Разумеется, я не смог ей отказать.

Была и сварливая бабушка, ругавшаяся на нас за то, что мы поздно пришли, хотя она просила приходить утром. Она боялась, что мы украдём её паспорт, и критиковала учительницу за то, что та не сразу нашла в списке её фамилию. Бабушка утверждала, что ей 100 лет, но я забыл заглянуть в документы и проверить, так ли это. Несколько скрасил обстановку тот факт, что у бабушки был роскошный пушистый сибирский кот, который охотно давал себя гладить и чесать за ушком.

Была, наконец, и боевая бабушка, которой палец в рот не клади. Она оказалась моложе всех, а внешне немного напоминала Людмилу Зыкину. Нам она рассказала, что сама пришла бы на участок, если бы не травма ноги. Она громко ругала политиков, но хвалила Собянина. «Вот к прошлым выборам Собянин мне конфету подарил! А у меня диабет... Но всё равно Собянин молодец!». Проголосовала она за Сороку. А когда мы ушли из её квартиры, учительница и Игорь рассказали, что в прошлом году эта бабушка устроила дикий скандал на участке, когда оказалось, что они с её дедушкой внесены в список для надомного голосования и не должны были приходить лично. Они минут пять орали на комиссию и даже вызвали милицию (!), а дед ещё и ударил кого-то из комиссии по лицу, и тот ездил в травмпункт снимать побои. Старики-разбойники, короче.

Побывали мы и у дедушки-ветерана, такого, хрестоматийного, каких я с детства привык уважать. Его звали Герман, ему было 90 лет, но он держался очень уверенно, был обходителен и предлагал нам конфеты. В комнате у него висели боевые награды и старинные фотографии, а ещё, к моему удивлению, стоял включённый компьютер, на котором был открыт какой-то сайт с информацией о выборах. У дедушки была распечатка с информацией обо всех кандидатах, так что нам не пришлось ему ничего рассказывать и показывать. Он только спросил у меня, как нужно правильно испортить бюллетень, чтобы проголосовать как бы «против всех». Я объяснил, хотя и сказал, что лучше всё-таки этого не делать, на что дедушка меня заверил, что спросил просто из любопытства. Как он в итоге проголосовал, мы не видели.

В процессе посещения надомников к нам по телефону поступило ещё две заявки (последняя — ровно в 13:59, за минуту до окончания приёма). Опять-таки, если строго следовать букве закона, мы не имели права вносить новых людей в выписку из реестра. Но поскольку в реальности нам пришлось бы ехать на наш участок, составлять там новую выписку и опять возвращаться в те дома, в которых мы побывали, было решено сразу отправиться к избирателям, а выписку переоформить задним числом. Моё согласие как ПСГ легитимизовало это решение (вообще, мне кажется, данная норма закона больше вносит неудобств, чем помогает избежать нарушений). Когда мы были уже в пути, неожиданно поступил ещё один звонок. Секретарь комиссии в панике сообщила, что нам нужно срочно ехать по такому-то адресу, потому что там проживает бабушка, к которой мы должны были приехать, но не приехали, и теперь соцработник этой бабушки раздувает скандал. Мы стали прикидывать, как нам быстрее туда доехать, но вдруг поняли, что адрес очень знакомый. И точно: оказалось, что это был адрес бабушки с иконами. Видимо, тот звонок, на который она ходила отвечать, и был звонком от соцработника. А она, поскольку бабушка плохо слышит и говорит, не смогла понять, что к той уже пришла комиссия. В общем, проблема разрешилась.

Последним проголосовал мужчина средних лет на инвалидной коляске, у которого не было обеих ног. После него мы должны были зайти ещё к одному избирателю (в соседнюю квартиру), но туда нас не пустили, сказав, что они не оставляли заявки и вообще обижены на избирательную комиссию, потому что она якобы не пришла к ним в прошлом году. Ну, не хотите — как хотите. Мы поехали назад на участок.

Далее до самого вечера не произошло почти ничего интересного. Пару раз на участок заходили пьяные. Один из них взялся петь мне песни, а потом стал объяснять, почему он не взял бы меня работать к себе в бизнес. Увы, до конца это понять мне не удалось, потому что мужик был уведён сотрудником полиции. Ещё один поддатый товарищ, помоложе, долго ходил по залу и осматривал его так пристально, как будто решался, покупать его или нет. Ещё он несколько раз попрыгал на месте, а потом ухватился за футбольные ворота. Как выяснилось потом, это был один из выпускников школы.

В целом явка была очень низкой. Голосовать шли в основном пожилые, было также несколько семей с детьми, но молодёжи катастрофически не хватало. Избиратели традиционно ухитрялись не находить вход в кабинки и даже не находить сами кабинки, подолгу сомневались, в какую из двух урн им опускать бюллетень, а порой и вовсе не могли найти щель для него и пытались урну вскрыть, так что их приходилось останавливать. Почти все, кто был с детьми, давали опустить бюллетень ребёнку — забавная традиция ещё советских времён.

Игорь (местный) рассказал историю, как в прошлом году к ним явился какой-то казак (с нагайкой и прочими атрибутами) и очень хотел работать наблюдателем. У него не было для этого никаких оснований или тем более документов — просто, ну он же казак, у него есть нагайка, значит, он должен за чем-то наблюдать! Короче, казака насилу спровадили при помощи полиции.

Пару раз на участок заходили пожилой мужчина и молодой парень в костюме. Они оказались сотрудниками штаба Бабурина и беседовали с комиссией о нарушениях во время выездного голосования. Выяснилось, что многие заявки на это голосование были написаны ещё в августе или даже раньше, тогда как по закону они могут быть поданы не ранее чем за 10 дней до голосования. На основании этого бабуринцы хотели признать результаты выездного голосования недействительными. Кстати, SMS с точно такими же рекомендациями я получил и из штаба Каца. И хотя нарушение буквы закона действительно имело место, дух его, как мне кажется, был соблюдён. Как правильно заметила наша зам. председателя, больная 90-летняя бабушка и месяц назад была больной и 90-летней. Пожилой мужчина согласился, но заметил, что с оппозиционными кандидатами никто не церемонится и к ним придираются по поводу каждой запятой. Я ему сказал, что даже если с нами поступают несправедливо, это не означает, что мы должны поступать так же. Вместо этого я предложил их штабу и кандидату обратить внимание на участок № 3789 в военной академии, где безо всякого контроля со стороны наблюдателей проголосовали уже почти 1300 человек (на нашем участке к тому времени всего проголосовало около 350 человек).

Под самое закрытие участка, как всегда, набежало довольно много людей, но в целом в урны было опущено не более 470 бюллетеней (при том, что на участке зарегистрировано две с лишним тысячи избирателей). При такой явке надеяться на хороший результат было нельзя.

Подсчёт голосов

В течение всего дня голосования я скучал и жаловался Игорю на отсутствие хоть какой-то движухи. Но её недостаток был восполнен сразу, как только началось подведение итогов. Председатель комиссии бодро схватила ящики для надомного голосования, а остальные члены комиссии тем временем взялись за списки избирателей. Я сначала несколько опешил от такой многофункциональности, но потом сказал «Не-не-не!» и потребовал соблюдения процедуры, то есть последовательного выполнения всех стадий. Меня, как ни странно, поддержала заместитель председателя — женщина в возрасте, которая, как за день до того выяснил Игорь, была выдвинута в члены комиссии ни много ни мало «Ассоциацией женщин-лидеров».

Правда, тогда я (не говоря уж о комиссии) не вспомнил, что сперва нужно считать и погашать неиспользованные бюллетени, а только потом трогать списки избирателей. В общем, началась работа со списками. В это же время от некоторых рядовых членов комиссии начали поступать первые признаки недовольства — дескать, мои методы отнимут у них кучу времени, а им всем завтра рано вставать. Подсчёт шёл довольно медленно, было видно, что члены комиссии неуверенно работают со списками, путают графы и записывают проголосовавших на дому в проголосовавших досрочно и наоборот. Я подсел к одной из учительниц и стал считать параллельно с ней, чтобы минимизировать риск ошибок. Игорь тем временем по моей просьбе продолжал следить за урнами, потому что расслабляться и доверять комиссии, какой бы приятной она ни была, в нашем деле нельзя.

Обстановка стала накаляться, когда после первичного подсчёта у комиссии не сошлись практически все цифры, причём не на 1–2, а местами на все 5 человек. Ропот стал громче, стали слышны обвинения, что комиссия допустила ошибки не из-за собственной невнимательности, а из-за того, что я оказываю на них давление. Честно говоря, от такой наглости я даже не нашёлся, что ответить.

Начали считать заново, и постепенно одна за другой стали обнаруживаться ошибки. Где-то на странице было 19 или 18 записей вместо стандартных 20-ти, потому что заканчивался один дом и начинался другой, но это не увидели и приплюсовали все 20. Где-то надомники («домушники» на местном жаргоне) оказались записаны как досрочники. Причём стоит отметить, что в той книге, которую считали вместе со мной, ошибок не обнаружилось.

Часть цифр сошлась, но количество проголосовавших на дому и общее количество избирателей в списках по-прежнему получались неверными. Путаница в процессе подсчёта только нарастала, потому что председатель подводила итоги на каких-то разрозненных листочках, что-то зачёркивала и делала промежуточные суммы, потом зачёркивала опять, и под конец уже стало решительно невозможно понять, откуда какие цифры берутся. Тогда я предложил заново выписать результаты по каждой книге в таблицу на одном листе. После этого картина несколько прояснилась. Стало очевидно, что в одной из книг забыли отметить проголосовавшего на дому. Пришлось брать реестр заявок на голосование вне помещения и повторно проверять, сделана ли в списке избирателей запись о каждом из них. Чтобы было представление о геморройности этой процедуры — всего у комиссии пять книг, в каждой в среднем по 20 листов, на каждом листе в среднем по 20 избирателей. То есть звучала очередная фамилия — и все начинали шуршать своими книгами, пытаясь отыскать, не у них ли записан этот злополучный избиратель. Столетие прогресса вычислительной техники выпало из истории человечества — всё можно было делать только вручную. Реестр заявок был дочитан до конца... и ни в одной из книг не обнаружилось недостающего избирателя. Но это получалась какая-то полная фантастика, потому что в книгах было 18 человек, в списке — 19, и каждому при прочтении нашлось соответствие. Мозги и у комиссии, и у меня стали закипать.

Учительница математики заявила мне, что если бы часть людей сразу начала подсчёт бюллетеней, как они сначала хотели, то сейчас они бы с этим уже покончили, а так мы потеряли почти час времени. Я ответил ей, что в законе абсолютно чётко и недвусмысленно прописано, в каком порядке должны осуществляться действия комиссии. На это она мне возразила, что, дескать, это я в первый раз пришёл на выборы такой молодой и дерзкий, а они уже десять раз всё это проделывали, и всё было в порядке. Я сказал, что тоже не первый день замужем, а количество неправильных повторений никоим образом не делает их правильными. Потом ко мне прицепилась другая учительница — худощавая блондинка (я вынужден называть всех описательно, потому что под конец дня голосования все поснимали с себя бейджики). Она сказала мне, что раз я наблюдатель, то моё дело — наблюдать, а не вмешиваться в процесс. В голове промелькнула мысль, что же тогда нужно делать ей, если она по статусу член. Но вместо этого я напомнил ей, что моя задача — не безучастно смотреть на нарушения, а стараться их предотвратить. Справедливости ради, ни председатель, ни его зам., ни секретарь эту даму не поддержали.

Ещё пару раз председателю поступали телефонные звонки, в которых Большой Брат из управы просил нас не загораживать обзор для камер. Господи, как будто кому-то, кроме нас с Игорем, есть дело до того, что они в действительности делают с бюллетенями и книгами. Но пришлось подчиниться и немного отойти.

Тем временем, похоже, выяснилась природа нумерологических аномалий в списке. Оказалось, что подряд в реестре заявок шли две фамилии — Павловская и Козловская. Почерк был неразборчивым, и женщина, зачитывавшая вслух реестр, пропустила строчку. Недостающую Павловскую (или Козловскую?) добавили в список, и количество «домушников» наконец сошлось. Единственная оставшаяся проблема была с общим числом зарегистрированных избирателей — оно изменилось из-за того, что 8 (по-моему) человек умерло, а 5 — добавилось. Причину, по которой у них там не сходилась простейшая арифметика, я не понял, запомнил только, что камнем преткновения стал инвалид (возможно, тот самый, к которому мы ездили на выездное голосование). При обсуждении этой проблемы состоялся следующий диалог:

— Так, а этот один лишний, это безногий инвалид, он туда, вон туда перешёл!
— Я извиняюсь, куда у вас безногий инвалид перешёл?

Комиссия ещё на меня пошикала, пристроила наконец инвалида, и работа со списками избирателей была на этом завершена. На часах было уже примерно полдесятого.

Члены комиссии вновь бросились вскрывать переносные ящики, но у меня (и, кажется, у зам. председателя) возник вопрос, а не нужно ли сперва всё-таки подсчитать и погасить неиспользованные бюллетени. Чтобы убить в зародыше поднимавшийся бунт, было решено попросить Игоря посмотреть в Избирательном кодексе, как именно нужно поступать. Оказалось, что действительно бюллетени нужно считать и гасить вначале — более того, в самом начале. Мы взялись за них. Процесс обещал быть небыстрым, потому что в силу катастрофически низкой явки и большого количества полученных бюллетеней неиспользованными оказалось больше тысячи штук. Впрочем, бюллетени из сейфа были распределены в пачки по 100, что в теории позволяло сэкономить немало времени, хотя по закону все бюллетени нужно было пересчитывать вручную. Но я понял, что в этом случае комиссия меня сожрёт, и не настаивал на пересчёте, отметив, однако, что если контрольные соотношения не сойдутся, бюллетени всё-таки придётся считать. Это, видимо, окончательно поколебало рассудок той блондинки, что раньше советовала мне молча наблюдать, потому что она заявила, что если я, дескать, тоже член комиссии, то пусть я и считаю эти листки, сколько хочу. Впрочем, её поток сознания быстро остановили председатель и другие члены комиссии и отвели её от стола. Жалко, я не знаю, кто это такая была. Почему-то мне кажется, что она от «Единой России».

Бюллетени мы погасили, и наконец настал черёд избирательных урн. С переносными ящиками всё было нормально: число бюллетеней равнялось числу проголосовавших. Следом пошли высыпать содержимое стационарных урн. Для комиссии стал открытием тот факт, что, оказывается, у урны можно полностью снять крышку. Впрочем, они, видимо, не до конца мне поверили, потому что всё равно доставали бюллетени через небольшое отверстие.

Сортировка тоже сразу пошла не так: члены комиссии сгрудились вокруг стола и начали выхватывать листки из общей кучи. Пришлось вмешаться и тут и объяснить, что сортировать их должен один человек, давая возможность всем увидеть отметку и оглашая её. Оппозиционно (ко мне) настроенная часть комиссии продолжила роптать, а та самая блондинка и ещё пара человек даже организовали в сторонке кружок заговорщиков — я слышал слова «Ну мы же комиссия, мы же можем как-то повлиять и прекратить всё это...» и ловил периодически на себе косые взгляды.

Председатель, впрочем, не возражала и начала сортировку. Процесс пошёл достаточно бодро, и это несколько разрядило обстановку. Бюллетени за Золочевского встречались настолько редко, что каждое их появление вызывало смех у членов комиссии. Многие вслух выражали удивление тому, как много людей голосует за Каца. Насколько я понял, комиссия в целом плохо представляла себе, кто это вообще такой и почему он популярен у избирателей.

Минут через десять на столе образовалось шесть пачек — пять за кандидатов и одна с недействительными бюллетенями. Последних было всего восемь — пара вообще без отметок, пара с галочкой на фамилии кандидата, а не в окошке, один с плюсом напротив кандидата и минусами напротив всех остальных, один перечёркнутый. Развёрнутых посланий или надписей «В сортах г..на не разбираюсь», как на прошлых выборах, не было. Как правильно поступать с недействительными бюллетенями, комиссия тоже не знала, так что пришлось объяснять.

Ну и наконец пришло время для самого интересного — подсчёта голосов по кандидатам. Разумеется, комиссия не была бы самой собой, если бы не принялась это делать с нарушением всех мыслимых норм — параллельно по всем кандидатам, молча и «по уголкам», без нормального перекладывания. Это мне тоже пришлось остановить, но тут уже активизировалась и сама председатель. «Неужели вы считаете, что мы тут собираемся заниматься какими-то незаконными делами? Мы ведь учителя, а учитель — это самый честный на свете человек!» (не претендую на точность цитат, но смысл был именно такой). Когда я это услышал, мне сразу вспомнилась моя первая избирательная комиссия, в которой тоже были сплошь учителя и которой это нисколько не мешало заниматься фальсификациями, и, видимо, на моём лице появилась усмешка, потому что затем председатель мне заметила: «И не нужно улыбаться!». Я сказал ей, что у меня был негативный опыт, который заставляет меня с недоверием относиться к её словам, и тогда она стала спрашивать то ли меня, то ли себя: «Но как же это возможно? Неужели их соблазнили, так сказать, неким материальным стимулом?». Я сказал, что в чужие карманы не залезаю и не знаю, что ими двигало, и предложил всё-таки перейти к подсчёту.

Учительница математики сказала, что если бы они что-то делали неправильно, то уж конечно бы те, кто наблюдает за нами через камеры, сказали бы им об этом. А раз этого не было, значит, и нарушений нет. Мне не захотелось её расстраивать и объяснять, что если им не делали замечаний, то это говорит лишь о том, что людям из управы, которые за ними наблюдают, глубоко плевать на то, как на самом деле осуществляется подсчёт. Ещё кто-то из комиссии заметил, что на прошлых выборах у них были наблюдатели от Навального, которые не высказывали никаких замечаний. Я ответил, что, значит, это были некомпетентные наблюдатели. Мне вновь бросились доказывать, что я не прав, и тогда я просто прямо спросил у членов комиссии, читали ли они вообще Избирательный кодекс Москвы и Федеральный закон о гарантиях избирательных прав. На это мне никто ничего не ответил, и подсчёт с горем пополам пошёл. При этом учительница математики всё равно пыталась считать свою пачку параллельно, и пришлось её отдельно просить остановиться. Она сказала, что не считала листы, а лишь раскладывала их группами по 10 штук. Зачем она это делала, если их всё равно потом нужно было бы пересчитывать поштучно, непонятно.

Где-то в пол-одиннадцатого мы закончили подсчёт. К удивлению комиссии и моему удовлетворению, Кац победил, причём даже с отрывом в пару десятков голосов от основных конкурентов. Дело оставалось за малым — проверить цифры на предмет соблюдения контрольных соотношений и составить итоговый протокол. Но и на этой стадии что-то пошло не так: цифры не сходились. Для их сверки комиссия использовала старый ноутбук, на котором стояла специальная программа. Перед глазами замаячила сомнительная перспектива всенощных бдений.

После пары безуспешных попыток исправить ошибку я предложил комиссии свою помощь, сказав, что неплохо разбираюсь во всех этих соотношениях (что было правдой). Нехотя меня допустили до ноутбука (не забыв, конечно же, напомнить, что всё это очень секретно и мне туда нельзя), после чего я сразу обнаружил элементарные ошибки и за двадцать секунд подсчитал правильные цифры. Причём сначала они мне не поверили и даже не хотели их вводить, но я убедительно попросил секретаря нажать на кнопку «Проверить». Когда окошки загорелись зелёным, от сердца у всех отлегло. Особенно у меня — не представляю, что бы я делал, если бы моё вмешательство не улучшило, а тем паче ухудшило результаты.

Я спросил у учительницы математики — дескать, ну что, диверсии я им устраиваю или всё-таки стараюсь помочь? Она согласилась, что я помог, и после этого, видимо, изменила своё отношение ко мне. Возможно, я подкупил её тем, что продемонстрировал какие-никакие познания в математике :-) Что интересно, потом, когда мы с ней немного поговорили, она высказала очень правильную мысль — дескать, если нам, молодым, всё это интересно и если мы в этом разбираемся лучше них, то нам и нужно этим заниматься. И вообще — идти в политику, в управление. А учителям оставить то, что является их предназначением — учить детей. Эй, её бы слова да ВВП в уши...

Последним вопросом ко мне было, как подсчитать, сколько бюллетеней избиратели получили, но не опустили в урны. Я сказал, что это число никак не влияет на контрольные соотношения и не заносится в итоговый протокол, так что считать его можно только из чистого любопытства. Тут вновь возникла та самая блондинка, которая бросилась мне доказывать, что очень даже вносится, и что это число — это «Число утраченных бюллетеней» из протокола. Я стал ей объяснять, что это не так, и что утраченные бюллетени — это совсем другое. Избиратель не обязан, получив бюллетень, опускать его в урну, он имеет право унести его с собой, разорвать или съесть, и никто такие бюллетени не подсчитывает. Она опять стала возмущаться, что всё не так, что я не разбираюсь в вопросе и только мешаю комиссии, но тут уже, видимо, она достала и саму комиссию, поэтому её отправили на другой этаж сделать ксерокопию итоговых протоколов. Вернее, попытались отправить, потому что она изобразила из себя оскорблённое достоинство и делать это отказалась. В итоге копии сделала секретарь. При этом тоже были мелкие нарушения процедуры, но обращать на них внимание у меня уже не было ни желания, ни сил.

Потом я объяснил председателю, что утраченные бюллетени — это бюллетени, потерянные самой комиссией до их выдачи избирателю. Она очень удивилась и сказала, что это невозможно, ведь они все за ними внимательно следят. Ну да, «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда»...

Неожиданно о себе напомнил дедушка-наблюдатель, которого до того было не видно и не слышно. В наступившей тишине он оглушительно испортил воздух, очевидно, выразив тем самым своё отношение к происходящему. Комиссия и наблюдатели сделали вид, что ничего не слышали.

Вскоре я получил свою копию протокола, поблагодарил комиссию за работу и сказал, что с ними было интересно. Вот тут уж точно не соврал.
Tags: жизненное, политика
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments